Шаламов и завещание ленина

Шаламов и завещание ленина

Если вы видите эту страницу, значит с вашего IP-адреса поступило необычно много запросов. Система защиты от роботов решила, что c данного IP запросы отправляются автоматически, и ограничила доступ.

Чтобы продолжить, пожалуйста, введите символы СЃ картинки РІ поле РІРІРѕРґР° Рё нажмите «РћС‚править».

Если у вас возникли проблемы или вы хотите задать вопрос нашей службе поддержки, пожалуйста, воспользуйтесь формой обратной связи.

Завещание Ленина (телесериал)

«Завещание Ленина» — двенадцатисерийный телефильм 2007 года режиссёра Н. Н. Досталя по сценарию Ю. Н.Арабова, биография Варлама Шаламова на основе его рассказов, выпущенная к 100-летию со дня его рождения. Шаламов провёл 17 лет в вишерских и колымских лагерях, куда попал за распространение письма Ленина съезду партии с критикой Сталина, впоследствии названного «Завещанием Ленина».

Шаламов: А что «Новый мир»? Я предлагал им стихи… Мне сказали: простой народ их не поймёт.
Е. П. Северская: Ну, «Юность» читает не простой народ, а молодёжь… — 1960-е

Северская: Сейчас время другое.
Шаламов: Не может быть другого времени, когда люди остались прежними. — 1960-е

З. Вершина обнимает Шаламова.
Шаламов: Послушай, у тебя своя жизнь, не ломай её. Ты знаешь, как передаётся проказа — от одного прикосновения.
Вершина: Ну и всё, значит, я уже заражена.
Шаламов: Я состою из осколков. Раздробила меня колымская лагерная республика. Зачем я тебе, больной старик?
Вершина: Потому что вы настоящий. — 1972

Семья Шаламовых завтракает в день именин Варлама.
Наталья : А какой у Варлуши ангел?
Тихон: Я полагаю, такой же ленивый, как он. Ну уж коли именинник нынче в утку не попал , то пусть зарежет… козлёнка. (Варламу) Не маленький же, тебе почти десять лет. Был бы ты сын алеута, от тебя б давно избавились. Слабый. Никакой. Ветерок подует — и уже простужен. Не жилец, сказали бы про тебя алеуты. (говорят о политике) Народные силы, освобождённые из-под ига самовластия, придут в движение невиданное… Не будет ни тюрем, ни армий, ни полиции…
Наталья: А кто же будет следить за бандитами, если не полиция?
Тихон: А за бандитами будут следить сами граждане и писать об этом в городской совет. Это называется самоуправление. Вот к этому невиданному времени и надо накопить силу, здоровье, запас знаний. И первой на этом пути падёт коза. — 1917

Шаламов (выселяемый из общежития МГУ): Мне ночевать негде.
комендант: Как это негде, на Лубянке переночуешь.
Шаламов: Спасибо за совет, товарищ комендант.

Шаламов: Я хочу сделать важное заявление.
вахтёр на Лубянке: А вы кто?
— Бывший студент Шаламов. У вас томятся мои товарищи, и я не желаю гулять на свободе, покуда они пребывают в застенках.
— Шёл бы ты отсюда, бывший студент.
— Никуда не пойду.
— Чтобы к нам попасть, это заслужить надо. (Выталкивает его на улицу.)

редактор: Ну какая может быть проза в журнале «За промышленные кадры»?
Шаламов: В других журналах говорят то же самое.
— Ладно, давайте сделаем так: вы мне соорудите очерк о рабочем классе, чтоб был трескучий, как январский мороз, а я попробую напечатать [ваш рассказ]. Ну, если, конечно, удастся придумать соус, под которым его можно подать. Как вам нравится это нововведение с ёлкой?
— Это единственное, что мне сегодня нравится.
— А мне не очень. Двадцать лет сидели без ёлки, и ничего. А тут нате – разрешили. (Встаёт на фоне портрета Сталина.) Так, поди, и боженьку разрешат.

Шаламов в магазине встретил знакомого бывшего троцкиста, с которым в 1927 печатал листовки «Завещания Ленина».
«Громобой»: Ты что думаешь, это я тебя тогда сдал?
Шаламов: А кто ж ещё?
«Громобой»: Да не я — объективная необходимость. Вот, знакомься, моя дочь . Думал, может, с ребёнком без очереди дадут.
Шаламов: Здравствуй, как тебя зовут.
— Октябрина.
Шаламов: А этого товарища ?
— Каганович.
«Громобой»: Мы с женой не хотим, чтоб ребёнок отстал от нового времени.

председатель тройки ОСО: Приговор: 5 лет исправительно-трудовых работ.
Шаламов: Последнее слово будет?
председатель: Перед расстрелом скажешь. — 1937

вохровец: Ну что, долго мух считать будем?
з/к: Нечем оправляться.
вохровец (улыбаясь): Тебе советская власть дала возможность посрать от души, а ты саботируешь. Будешь срать и в глаза мне смотреть? (з/к поворачивается, вохровец стреляет ему в затылок) — 1938, «Одиночный замер»

Лупилов (помощник начальника ОЛПа ): Товарищи заключённые, в это трудное время, когда каждый винтик, каждый грамм хлеба идёт на фронт, родная партия и правительство нашли возможность поздравить вас с очередной годовщиной Великой октябрьской социалистической революции! В честь этой знаменательной даты вам будет выдан праздничный завтрак. Ура, товарищи.
з/к (шепчет другому): Это что такое, Адам Иваныч?
— По-моему, что-то жидкое. Кажется, вода.
Шаламов: Это не вода, а кипяток.
раздатчик: Кипяток на пшённой крупе.
Шаламов: Я не вижу крупы.
раздатчик: Очки надень. Следующий.
Лупилов: Чтобы калории лучше усваивались, будете слушать в честь праздника высокую поэзию! Начинай, Хренов.
— Товарищи, в 1929 году мне довелось беседовать с Владимиром Владимировичем Маяковским на общие политические темы. Вот он (показывает портрет в томе стихов). В ходе нашего разговора было рождено великое произведение поэта — «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и людях Кузнецка» (читает наизусть, запинаясь):
Свела промозглость корчею —
неважный мокр уют,
сидят впотьмах рабочие,
подмокший хлеб жуют.
Но шёпот громче голода —
он кроет капель спад:
«Через четыре года
здесь будет город-сад!»
Через четыре года здесь будет город-сад!! Через четыре года здесь будет город-сад. Блядь. Я жрать хочу, не могу. (падает) Жрать хочу! Дайте жрать! Не могу! Скотина! (плачет)
заключённые (встают и скандируют): Жрать! Жрать! Дайте жрать!
Лупилов: Молчать, суки. Все хотят жрать! Да только нечего! А всё почему? Потому что всё для фронта! А за бузу будем стрелять каждого. — в 7-й серии начальник после попойки объявил подчинённым директиву, что нормы питания заключённых будут снижены

Лупилов (ночью в бараке шепчет Хренову): А ты поймай мне уточку, тогда пожрёшь от пуза.
— Какую уточку?
— Озерцо за бараками знаешь?
— Ну.
— Туда селезень прилетает. Сможешь?
— Смогу.
— И будет тебе тогда «год за два» [1] , как сказал товарищ Маяковский. Кстати, какой он был?
— Жив. Он был псих.

Шаламов: … голоден я был почти всегда. Только сейчас я могу смотреть на бабочку и не хотеть её съесть.

Заключённый Хренов, вокруг которого строится действие одной из серий, не имеет ни малейшего отношения к реальному Ульяну Хренову. это вообще другой человек, однофамилец, которого лагерная администрация выдаёт за Хренова «истинного», вдохновившего В. В. Маяковского на известное стихотворение про «город-сад».
Из чего это следует? Из контекста. Стержневой основой драматургии сериала, его сквозной темой является ложь. Ложь, которая связывает «верхи» и «низы» общества в единое целое. Администрация лагеря врёт измученным заключённым, что непосильную трудовую норму можно выполнить, что стланик — лучшее средство от цинги. Заключённые отвечают лагерной власти тем же . История с Хреновым — того же рода. По заданию администрации он выдаёт себя за Хренова «истинного» и за лишнюю пайку ведёт с зэками просветительскую работу, читая им идеологически выверенного Маяковского (которого, кстати, почти ненавидит — это сказано открытым текстом через уста персонажа: «Не люблю и не читаю»). [2] — ответ на опубликованное письмо Е. И. и М. Е. Выгонов с обвинением в клевете на Хренова

Создатели сериала не только называют фамилию реального человека, не только используют факты его биографии, но, надеясь, видимо, на то, что защитить «колымского доходягу» будет некому, сознательно клевещут на него. А уж объяснения Юрия Николаевича по поводу однофамильца заключённого наводят на вопрос: а смотрел ли он сам свой сериал? Где это в фильме? Да такого «задания» и не могло быть, что понимает всякий, кто изучал историю сталинских лагерей. Контекст выживания, борьбы, страдания реальных людей, мне кажется, гораздо важнее эфемерных и часто спекулятивных концепций. Сказали бы уж честно, что плевать создателям на всех этих хреновых, реальных и выдуманных, просто не могли упустить случая, чтобы «крепко и ой как крепко» ударить по «идеологически выверенному» Маяковскому и энтузиастам «города-сада». [2]

… сериал несколько более мастеровитый, чем обычная телепродукция (как-никак Досталь), но не дотягивающий, конечно, до шаламовской антиэстетики, до его чудовищной точности и ледяной ненависти. Это продукция уровня «Штрафбата», предыдущей работы Досталя, которую от неожиданности перехвалили, даром что она очень ходульна и безвкусна. А понадобился сегодня Шаламов, как ни странно, для очередного развенчания русской революции — картина ведь называется не «Гнусность Сталина», а «Завещание Ленина». Вот оно, получается, завещание-то. Вот что Ленин-то нам оставил [3] , вот к чему с фатальной неизбежностью приводят любые попытки изменить общество и человека. То есть дихотомия наконец сформулирована: либо любите такую стабильность, какая есть, либо будет вам ГУЛАГ. Авторам невдомёк, что ГУЛАГ и есть изнанка стабильности: пока ТУТ была стабильность, ТАМ была Колыма. Шаламов привлечён для иллюстрации тезисов, стопроцентно ему враждебных: он весь стоит на жажде полной и окончательной революции, которая отменила бы прежнего человека как он есть, а с помощью его дикого, неинтерпретируемого в человеческих терминах опыта нам доказывают именно абсолютность и безальтернативность этого самого человека: шаг влево, шаг вправо — ГУЛАГ.
То есть и после смерти не повезло.

… по крайней мере, в наиболее важных смысловых сценах — представляет, по моему мнению, типичнейший образец так называемого постмодернизма с его снижением всего и вся, со всевозможными цитатами и каламбурами, с меланхолической иронией, с вызывающей провокативностью и даже цинизмом.
Разумеется, Ю. Арабову и Н. Досталю было бы трудно на протяжении всех двенадцати часов выдержать одну монотонную линию, заявленную в заставке-рефрене. Вероятно, поэтому они вставили в сериал немалое число эпизодов откровенно анекдотического характера.
в некоторых сценах поразительное стилистическое сходство с… пародиями-анекдотами Д. Хармса на тему «Однажды приходит Гоголь к Пушкину».
Повод дала прежде всего сцена визита молодого Шаламова к Л. Д. Троцкому (действие по фильму происходит в 1927 году). Я, извините, сильно хохотал над этим эпизодом, потому он резко вываливался из, казалось бы, трагической интонации всего сериала и своей абсолютной неправдоподобностью открывал один из секретов «творческой лаборатории» авторов.
Троцкий, оказывается, проживает сейчас «на квартире наркома Белобородова» . Входят молодые люди в подъезд и спрашивают у вахтёра, переодетого гепеушника, сначала Белобородова, а потом Троцкого. А гепеушник, сообразив, что перед ним наивные студенты, сбегав наверх, докладывает: «Лев Давидович сейчас занят. Он играет в шахматы с Анатолием Васильевичем Луначарским. Разыграна индийская защита, но до эндшпиля ещё очень далеко». Студенты разворачиваются восвояси.
в 1927 году Троцкий уже давно был в принципиальной политической ссоре с Луначарским и не мог с ним сидеть ни за каким столом.
Эпизод объясняется, на мой взгляд, проще: именно упоминанием, в одной семантической связке, фамилий Л. Д. Троцкого и А. Г. Белобородова. Это одна из скрытых аллюзий фильма, адресованная не «быдлятнику» . Троцкий и Белобородов были самым прямым образом причастны к расстрелу царской семьи…
как же было её обойти в сериале, претендующем раскрыть русскую трагедию XX века? Хотя бы лёгким намёком сказать:
«Мы, авторы, тоже понимаем, откуда, от каких дьяволов, всё пошло. И то, что молодой Шаламов и его друзья тянулись к этим дьяволам, лишний раз говорит о том, как наивны и слепы они были».
Ведь если посмотреть серии, посвящённые дореволюционной России, то в них как раз — об истоках «дьяволиады», обрушившейся на благообразную и богомольную страну.
По крайней мере, все «анекдоты» соответствуют общей установке сериала — на исправление прошлого и на исправление самого Шаламова (и его текстов, и его линии поведения).
Чисто шаламовских, образов — в фильме почти нет. Их заменяют, как правило, досочинённые за писателя устрашающе преувеличенные «картинки».
Не поняли авторы Шаламова — ни молодого, ни зрелого, ни позднего, не поняли ни как личность, ни как писателя.
В сущности, авторы фильма — и в общем замысле сериала, и в частных эпизодах, особенно тех, что относятся к последним годам жизни писателя, — воспроизводят и повторяют старые диссидентские бредни, родившиеся на пресловутых «кухнях». (На более строгом социологическом языке это можно назвать трансляцией клише или стереотипов сознания либеральной фронды позднего периода существования СССР).

Нельзя не заметить, что в биографической ленте практически отсутствуют три фигуры, встречи с которыми были, по собственному признанию Шаламова, главными в его послелагерной жизни, — имею в виду Б. Пастернака, Н. Мандельштам, А. Солженицына (Пастернак и Солженицын проходят упоминаниями, Н. Я., кажется, отсутствует вовсе). Рискну предположить, что их появление прорвало бы типажную эстетику фильма, в основе которой, если очень обобщать, антропология людей адаптирующихся и адаптировавшихся, так сказать, слившихся с местностью или, в другом плане обсуждения, с типовыми ожиданиями зрителей. Единственное исключение здесь — но и оно, по понятным причинам, неполное — сам Шаламов.
Фильм Досталя не ставит себя в отношение ко всему предыдущему кино, тогда как проза Шаламова именно что ставит, и в самое радикальное («ненавижу литературу»). Поэтому фильм повествователен, но не рефлексивен, — он не рефлексирует позицию ни повествователя, ни персонажа, ни зрителя. Последнему предлагается отождествиться со зрелищем, то есть оставаться зрителем, который может сопереживать, однако — по самому построению зрелища в данном случае — не имеет возможности встать в собственное отношение к происходящему. [4]

Смотрите так же:  Договор охраны гаража

Обреченный Шаламов

Загадка: двое смотрят друг на друга сквозь колючую проволоку. Кто из них на свободе?

Фильм «Завещание Ленина» по произведениям Варлама Шаламова (режиссер Николай Досталь, сценаристы Юрий Арабов, Олег Сироткин) шел на канале «Россия» шесть вечеров. Каждый вечер по две серии, прерываемые рекламой, особенно невыносимой в этом случае. Согласно звериному закону контрпрограммирования примерно в то же время Первый канал показывал «Печорина»┘

Завещание Ленина – это известное письмо Ленина XII съезду, где дана нелицеприятная характеристика Сталину. За распространение его Варлам Шаламов получил свой первый срок – три года концлагеря.

Завещание Ленина – это и мир, построенный по его лекалам. «Мы до сих пор живем по завещанию Ленина», – считает режиссер Николай Досталь.

В фильме использованы не только «Колымские рассказы» – главная книга Шаламова, – но и автобиографическая «Четвертая Вологда», и «Вишерский антироман», и стихи – много стихов.

Это сага о русском человеке (одном из многих), в жизни которого лагерь – так получилось – занял главное место. Ибо «нет людей, вернувшихся из заключения, которые бы прожили хоть один день, не вспоминая о лагере, об унизительном и страшном лагерном труде».

Фильм начинается с конца. Время на дворе 60-е – конец 70-х. Жизнь Варлама Шаламова (Игорь Клаас) вступает в заключительную фазу. Бывший зэк влачит одинокое существование в комнате коммуналки. Надпись на двери «Шаламов – 3 звонка». Он подозрителен, мнителен, недоверчив. Он – болен.

Но в него влюбляются красивые женщины, знающие толк в стихах и в настоящих людях. Женщины готовы делить с ним бремя изгойства.

Правда, при этом красивым женщинам хочется, чтобы их герой был совершенным. Чтобы не давал слабины. Чтобы не писал письма в «Литературную газету», протестуя против публикации в «Посеве» «Колымских рассказов».

«Зачем?» – спрашивает любящая женщина Елена (Елена Руфанова). «Зачем?» – спрашивает любящая женщина Зоя (Инга Стрелкова-Оболдина).

Однако функционер Союза писателей Амелин (Владимир Конкин) уже объяснил, что только так товарищ Шаламов сможет спасти свою будущую книгу. И Шаламов верит – это его шанс┘

Вологда, 1916 год. «Это был тихий провинциальный городок┘» У Варлаши (Марк Наасон) день ангела, ему девять лет. Лучащаяся добротой мать (Ирина Муравьева).

Отец (Александр Трифонов) – священник, типичный русский интеллигент: он против монархии, верит в республику, в прогресс. Детей любит, но воспитывает в строгости. В наказание за то, что Варлаша не смог убить уток, велит ему зарезать козленка Мишку. Мальчик уводит козленка в рощу и отпускает: «Теперь беги, тебя убьют». Глупый козленок вернется – и его все равно убьют. Это и реальная история, и притча о неизбежном жертвоприношении.Тон задан.

И вот Варлам (Владимир Капустин), уже студент юрфака МГУ, на лекции по советскому праву. Преподаватель рассказывает о «наказании как профилактической мере против социально чуждой прослойки┘ [чья] вина в будущем, пусть и далеком». И о расстреле как о «высшей форме социальной защиты». Таковы постулаты советского права.

Студент Шаламов заводит дружбу с троцкистами (это в основном еврейская молодежь), участвует в демонстрации оппозиции к 10-летию Октября под лозунгами «Долой Сталина!», «Выполним завещание Ленина!». Но посадят его позже, в 1929 году.

Был ли он обречен? С такими чертами характера, с такими свойствами души, с верой в гуманизм? В первой серии лектор (в котором угадывается историк Н.Н.Яковлев, автор книги «ЦРУ против СССР», получивший пощечину от Сахарова) разъясняет: «Репрессии были вынужденной мерой┘ Пятая колонна┘ Большинство сидело за дело┘» В пятой серии словам лектора горько-сардонически вторит голос Шаламова за кадром: «Никаких ошибок в арестах нет, идет планомерное истребление целой социальной группы – всех, кто запомнил из русской истории последних лет не то, что в ней следовало запомнить».

Был ли он – и такие, как он – обречен? Был, считал Варлам Шаламов. Как всякий, кто впитал в себя заветы русской литературы XIX века. «Делись знаниями. Верь людям, люби людей – так учила великая русская литература┘ Жертвовать собой – для любого. Восставать против неправды, как бы мелка она ни была, особенно если неправда – близко». «Тюрьма и ссылка были первым ответом государства на попытки жить так, как учили книги, как учил XIX век».

Первый срок был относительно сносным: Шаламов попал к Берзину, который проникся к нему симпатией, помог освободиться досрочно и восстановиться в правах. («Репрессий не должно быть, только перевоспитание», – говорит в фильме этот романтик лагерной перековки. Его расстреляют в 1937-м.)

Второй срок – Шаламова взяли 12 января 1937 года – растянулся на годы. С аббревиатурой КРТД («контрреволюционная троцкистская деятельность») по-другому и не могло быть. Сначала 5 лет лагерей с использованием на тяжелых физических работах, в 1943-м добавили 10 за антисоветскую агитацию – зато назвал Бунина русским классиком. В 1945-м – новое дело без срока, штрафной прииск – за побег.

Лагерю в фильме отведено примерно столько же места/времени, сколько и воле. Даже, кажется, чуть меньше. Но и этого достаточно.

С высоты птичьего полета колымский ландшафт смотрится даже красиво. Серые фигурки на белом снегу, ритмичные движения зэков, четкость линий, почти абсолютная гармония. Но вот камера спускается вниз.

По 16 часов в день зэки долбят кайлом мерзлую землю. Возят тяжело груженные тачки. Сходят с ума, падают без сил, кто-то умирает, и дубаря выдают за живого, чтобы получить пайку. Три отказа – расстрел. «Труд – есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства. Сталин» – этот плакат нам покажут не раз и не два.

Вот зэк Хренов (в великолепном исполнении Алексея В. Шевченкова) читает Маяковского: «Но шепот громче голода: через четыре года здесь будет город-сад». И заходится в крике: «Жрать хочу┘ жрать, жрать, дайте жрать!» Ловит по просьбе начальства селезня, съедает живьем, блюет. Подписывает все обвинения за еду («пожрать дадите – признаюсь»). И идет на расстрел с легким сердцем – поел┘ Один из самых страшных сюжетов фильма. А может, и самый страшный.

«В лагере я узнал, что духовная смерть наступает раньше физической┘»

Лагерная мораль – в словах конвойного: «Герой – это тот, кто жив остался». Лагерная мораль: «Умри ты сегодня, а я завтра».

XIX век учил и в бандите видеть человека. «В блатаре нет ничего человеческого, – возражает Шаламов. – ┘Яд блатного мира невероятно страшен. Отравленность этим ядом – растление всего человеческого в человеке. Этим зловонным дыханием дышат все, кто соприкасается с этим миром». «В растлении человеческой души в значительной мере повинен блатной мир, уголовники-рецидивисты, чьи вкусы и привычки сказываются на всей жизни Колымы».

Но встречаются все-таки в лагере люди, сохранившие в себе человеческое.

Это пастор Фризоргер, это все религиозники. Они не подличали, не стучали, не воровали.

«Откуда они брали волю?» – задается вопросом Шаламов за кадром. Кому как не ему, сыну священника, знать – откуда. Но он атеист, и вопрос остается без ответа.

Это красавица-секретарша, которая помахала зэкам рукой и крикнула: «Скоро, ребята, скоро!»

Это врач Пантюхов (Валерий Золотухин), который устроил доходягу Шаламова на фельдшерские курсы и тем спас.

Это девушка Лида, которая, сильно рискуя, превратила КРТД – безнадежную аббревиатуру в деле Шаламова – в КРД┘ Литера «Т» означала «троцкистский». «Метка, тавро, клеймо, примета, по которой травили».

И еще радостное событие: Шаламову, уже вольному (срок кончился, но с Колымы его не отпустили), приходит письмо с замечательными словами: «Я верю в Ваше будущее. Борис Пастернак». Ради этого стоило ехать за 500 км в Магадан┘

В ноябре 1953 года Варлам Шаламов возвращается в Москву. И осознает невозможность жить обычной жизнью. Встречается с Пастернаком (авторы фильма целомудренно оставили встречу за кадром), который просит его никому не мстить┘ Но и это невозможно.

«Сначала нужно возвратить пощечины, и только во вторую очередь – подаяния. Помнить зло раньше добра. Помнить все хорошее сто лет, а все плохое – двести. Этим я и отличаюсь от всех русских гуманистов XIX и XX века», – жестко формулирует Шаламов свое кредо. Стихи, звучащие в фильме, о том же: «Клянусь до самой смерти мстить этим подлым сукам┘»

Но мстить по-шаламовски – значит писать правду. Только и всего.

Последняя, 12-я серия возвращает нас к началу фильма. И к завершению земного бытия Варлама Тихоновича Шаламова. Он очень болен, и никто ему уже не поможет. Ни Премия Свободы, которую ему присудил Французский ПЕН-центр, ни женщины, вдруг вспомнившие о нем, ни товарищи из Союза писателей, ни врачи интерната для инвалидов и престарелых, куда его определил Литфонд.

Помогали только стихи, которые он продолжал писать. «Под Новый год я выбрал дом,/ Чтоб умереть без слез./ И дверь, окованную льдом,/ Приотворил мороз┘»

Но «слабеют краски и тона, слабеет стих┘» В январе 1982 года Варлама Шаламова перевозят в интернат для хроников. По дороге он простужается. Умирает 17 января. В фильме его почему-то хоронят летом – на Кунцевском кладбище зелень┘ Гроб, обитый красным. Женщины в черном. Венок от писательской организации. Испуганно-печальные глаза функционера Союза писателей – он ведь знал истинную цену Шаламову.

Сага о Шаламове завершается под звуки фортепьяно (музыка Владимира Мартынова) и рядом его фотографий – от конца к началу жизни. Старик, освободившийся, зэк, студент, школьник (серьезный такой паренек, но, как сказал когда-то отец, «не жилец»), младенец. Все.

Кое-где авторы фильма пережали в сторону нагнетания ужаса. Например, сюжет про то, как зэка, который не может выполнить норму, переводят работать отдельно от других. У Шаламова в рассказе «Одиночный замер» несчастный догадывается о том, что его ждет, и занавес опускается. В фильме зэка заставляют оправляться и, пока он сидит с голой задницей, расстреливают┘

Один из сюжетов – про похороны младенца – снят по рассказу Георгия Демидова «Дубарь», но он очень органично лег в кинотекст.

Фильм получился многомерным и все-таки страшным. Не только и не столько из-за лагерных сцен. Больше – из-за понимания того, что люди, которые считаются и являются лучшими, обречены. Такой вот социал-дарвинизм.

«┘читатель в «Колымских рассказах» приравнивается не к автору, не к писателю. но – к арестованному. К человеку, запертому в условия рассказа. Выбора нет┘ Это проба на выносливость, это проверка человеческой┘ доброкачественности», – говорил Андрей Синявский.

То же в полной мере справедливо и по отношению к фильму «Завещание Ленина».

В первой серии «Завещания Ленина» Шаламов по телефону объясняет кому-то: «Около санчасти ходит кот – невероятно для настоящего лагеря – кота давно бы съели┘ Где этот чудный лагерь?» Положив трубку: «Хоть бы с годок там посидеть┘» Это разговор с Александром Солженицыным об «Одном дне Ивана Денисовича»┘К едва намеченной теме расхождения между двумя писателями фильм больше не возвращается. А между тем.

В предисловии к «Архипелагу ГУЛАГ» Солженицын ссылается на «Колымские рассказы» как на один из источников информации. Он предлагал Шаламову вместе работать над «Архипелагом», но тот отказался. У него были свои представления о том, как можно и нужно писать об этом, – только «новой прозой».

Шаламов принадлежал к тем немногим людям, которые – за всех остальных! – не принимают возможности прежней жизни после Колымы и Освенцима. «Бог умер. Почему же искусство должно жить? Искусство умерло тоже, и никакие силы в мире не воскресят толстовский роман».

Он возвращал билет литературе, прежде всего – русской литературе: «Крах ее гуманистических идей, историческое преступление, приведшее к сталинским лагерям, к печам Освенцима, доказали, что искусство и литература – нуль». «Русские писатели-гуманисты второй половины XIX века несут на душе великий грех человеческой крови, пролитой под их знаменем в ХХ веке».

Шаламову претил тип «писателя-туриста», который может и участвовать в чем-то, но при этом «вовне», все равно «над» или «в стороне». «Новая проза отрицает этот принцип туризма┘ Плутон, поднявшийся из ада, а не Орфей, спускавшийся в ад».

И самое главное: в этих новых после Колымы и Освенцима условиях Шаламов (в отличие от Солженицына) исключал для писателя хоть какое мессианство: «Писатели новой прозы не должны ставить себя выше всех, умнее всех, претендовать на роль судьи. Напротив, писатель, автор, рассказчик, должен быть ниже всех, меньше всех┘ Писатель должен помнить, что на свете – тысяча правд. Это и нравственное, и художественное требование современной прозы». Отсюда и форма – Шаламов писал четко, коротко, сухо. «Фраза должна быть короткой, как пощечина».

«Чем достигается результат?

Прежде всего серьезностью жизненно важной темы. Такой темой может быть смерть, гибель, убийство, голгофа┘ Об этом должно быть рассказано ровно, без декламации.

Краткостью, простотой, отсечением всего, что может быть названо «литературой».

Шаламов не мог любоваться, как Солженицын: «Ах, доброе русское слово – острог – и крепкое-то какое! И сколочено как!» Он не уставал повторять: «Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря. Лагерь – отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех – для начальников и заключенных, конвоиров и зрителей, прохожих и читателей беллетристики».

Смотрите так же:  Туристическая страховка в испании

Солженицын в «Архипелаге┘» вступает с Шаламовым в спор: «И как интереснеют люди в тюрьме! Знаю людей уныло-скучных с тех пор, как их выпустили на волю – но в тюрьме оторваться было нельзя от бесед с ними»; «Шаламов говорит: духовно обеднены все, кто сидел в лагерях. А я как вспомню или как встречу бывшего зэка – так личность».

Расчет Солженицына – на людей «с устоявшимся ядром», их «никакой лагерь не может растлить». То есть расчет на исключительного человека, утопический, оптимистичный расчет. «Все философия терроризма – личности или государства – в высшей степени оптимистична», – говорит Шаламов.

Нужен ли нам сегодня Шаламов? – вопрос пустой. Он – большой русский писатель. Он – свидетель страшных и абсурдных страниц нашей истории. Он, в конце концов, может нас и кое-чему научить. Ибо «лагерь┘ мироподобен. В нем нет ничего, чего не было бы на воле, в его устройстве социальном и духовном». И еще: «Мои рассказы – в сущности, советы человеку, как держать себя в толпе».

Загадка: двое смотрят друг на друга сквозь колючую проволоку. Кто из них на свободе? Ответ, кажется, такой: никто.

Завещание Ленина — 10 серия

Фильм посвящается 100-летию со дня рождения Варлама Шаламова. Автор автобиографических «Колымских рассказов» Варлам Шаламов провел 17 лет в лагерях на Колыме, куда он попал за распространение письма Владимира Ленина съезду партии с критикой Сталина. Впоследствии именно это письмо и назвали «Завещание Ленина». Но сталинский режим карает молодого коммуниста, и он надолго оказывается в магаданском лагере..Фильм стал лауреатом премии «Золотой орёл» за 2007 год в номинации Лучший телевизионный сериал (более 10 серий). Кинокомпания Мак-Дос при участии Эталон-фильм

Год выпуска: 2007

Жанр: историческое кино, драма, биографии

Режиссер: Николай Досталь

В ролях: Александр Трофимов, Сергей Баталов, Роман Мадянов, Ирина Муравьева, Владимир Капустин, Александр Яценко, Валерий Золотухин, Владимир Конкин, Игорь Класс, Данила Козловский.

ГУЛАГ и заповеди Христа. «Завещание Ленина (Варлам Шаламов)», режиссер Николай Досталь

Может быть, многие телезрители не стали смотреть фильм (опять о Ленине). Приходится задним числом объяснить, что они потеряли. «Завещание Ленина» — условное название закрытого письма, в котором больной Ленин предлагал устранить Сталина от руководства партией. За распространение этого письма Варлам Шаламов получил в 1929 году свой первый срок. В 1937 году все бывшие участники студенческого кружка, давно отошедшие от политики, были арестованы вторично. Шел Большой террор. Организаторов группы расстреляли. Варламу Шаламову дали пять лет; на Колыме ему прибавили еще десять. Вернулся он оттуда только через семнадцать лет, одиноким чужаком, без права жить в городах с населением больше десяти тысяч, с книжкой стихов и планом «Колымских рассказов», вошедших в русскую и мировую литературу.

В отличие от «Штрафбата», созданного тем же режиссером, Николаем Досталем, «Завещание Ленина» — не притча; оно опирается на документы — на прозу Шаламова, на его стихи, его дневники и живые свидетельства Ирины Сиротинской — хранительницы шаламовского архива. Но благодаря небольшим режиссерским сдвигам и замечательной игре актеров вся трагедия Колымы становится зримой. Особенно хочется отметить И. Муравьеву и А.Трофимова (родители Варлама), И. Класса и В.Капустина (Шаламов в разные его годы). Перед нами, как в библейском пророчестве, облекаются плотью кости, вставшие из вечной мерзлоты. Фильм стал событием, глубоко поразившим всех, с кем я говорила о нем. И мне хочется начать разговор даже не собственно о фильме, а о том, что он пробуждает в душе; какие вопросы ставит перед нами. В чем мы виноваты? И если виноваты, то возможно ли и нужно ли покаяние?

В телевизионной передаче, предварявшей демонстрацию «Завещания Ленина», Ирина Павловна Сиротинская выразила сомнение в возможности покаяния: «Будут каяться те, кто ни в чем не виноват, — сказала она, — а виноватые все равно ни в чем каяться не будут». Возможно, это так. И все-таки, если обратиться к немецкой параллели, то самые виноватые предстали перед Нюрнбергским судом. А остальные, составлявшие большинство немецкого народа, в 1946 году признавали Гитлера величайшим политиком немецкой истории… Они были виноваты или нет? Были или нет виноваты миллионы, боготворившие Сталина, рыдавшие и давившие друг друга на его похоронах?

Покаяние немецкого народа я считаю одним из чудес XX века. Сегодня большинство немцев глубоко стыдятся Гитлера. Это другие немцы. Другой народ.

Когда лет двадцать назад у нас в гостях был один немецкий профессор и мы с мужем говорили, что ставим знак равенства между Гитлером и Сталиным, он страстно возразил: «Гитлер хуже, — говорил немец. — Гитлер — это война. Когда я был в Аушвице и видел детскую обувь, мне стыдно было говорить на немецком языке».

Григорий Померанц писал, что истинный патриотизм — это сочетание гордости и стыда за свой народ. Если есть только гордость без стыда, народ теряет истинное самосознание, он пьянеет и, наконец, духовно деградирует.

Мы гордились войной в течение десятков лет. СССР был родиной слонов. А стыд? Его мы не знали. Этому нас не учили. Мы были всегда самые первые, самые лучшие, самые-самые…

Есть у Марка Харитонова роман «Два Ивана». Иван Грозный и Иван-дурак, Иван — юродивый, Иван — святой. Святость незаметного человека из народа, его невероятные страдания и чудовищные преступления царя. В эпилоге романа остаются два человека — слепой и поводырь. У поводыря нет ни языка, ни пальцев. Язык вырван, пальцы отрублены по велению царя Ивана.

А у слепого глаза выколоты. И вот поводырь водит слепого, а тот поет песни, прославляющие царя Ивана Васильевича. Какая долговечная метафора…

Народ, переживший коллективизацию и потерявший за время нее 10 миллионов человек, народ, который обрекали на голодную смерть, народ, потери которого на войне доходят до 26 миллионов, народ, превращаемый в рабов, в лагерную пыль, потерявший в годы террора неведомо сколько миллионов, — народ этот рыдает у гроба своего палача — и прославляет его до сих пор.

Что это? Какой симптом? Признак чего?

У Василия Гроссмана в повести «Все течет» есть рассказ героини о своем комсомольском прошлом, когда она вместе с другими убежденными товарищами раскулачивала зажиточных крестьян. Она говорит, что все проводившие эту кампанию были как будто одурманенные, точно их зельем колдовским опоили. «Кулаки» были для них «нелюдями». Даже к их ребенку брезговали прикоснуться. Их полотенцем не могли руки вытирать…

Анна Сергеевна рассказывает это с глубоким стыдом, с великим покаянием. Первая брачная ночь с любимым человеком превращается в ее исповедь перед ним — великим страдальцем, судьба которого во всем подобна шаламовской. «Я красивая была, а все же плохая, недобрая, — говорит она. — Ты меня не полюбил бы тогда и красивую… А я смотрю на тебя, как на Христа». Вот такое опоминание, вытрезвление и исповедь необходимы были бы нашему народу, всем народам нашим.

В начале перестройки я была потрясена фильмом Абуладзе «Покаяние» и думала, что именно по такому пути мы и пойдем. Что будет опоминание, стыд за то, что было. За то, что дали себя зомбировать.

Нет, ничего этого не произошло. В начале перестройки Горбачев говорил о необходимости нового мышления. Не получилось нового мышления.

Мы ушли от сталинизма и идей, приведших к нему, вовсе не из-за преступлений режима, а из-за того, что он вел и почти привел к экономическому краху. Одно с другим мало связалось. Посчитали, что, переменив экономические ориентиры, сразу можно стать нормальной демократической страной. Не вышло этого. Был преступный социализм, который перешел в бандитский капитализм. Между тем прилагательное (или эпитет) здесь важнее существительного. Это мое глубокое убеждение.

Обратимся к фильму Н. Досталя, вызвавшему все эти мысли. Вот кадр: двое молодых солдатиков ведут зэка Шаламова к месту, где ему должны вынести новый приговор. А этот доходяга идти не может. Досада невероятная! Ведь туда, куда идут они, должны привезти фильм «Свинарка и пастух». Неужели опоздают?! А не пристрелить ли его? Объяснение простое: попытка побега, вот и всё. Не пристрелили. Но лишь потому, что этот подконвойный, обессиленный, лежа на земле, рассказал им содержание фильма. И все-таки на фильм-то опоздали, и, пожалуй, жалко им, что не пристрелили…

Кто они? Злодеи, вроде Сталина и Гитлера? Да нет, самые обычные люди, каких много. Люди, воспитанные на том, что род человеческий не весь состоит из людей. Есть люди, а есть нелюди: нелюди — это кулаки, бывшие буржуи, зэки. Особенно политические. Конвоиры — люди. А этот доходяга — нелюдь. Вот в чем главное.

Этот «нелюдь», будучи мальчиком, козленка не мог зарезать даже под угрозой нешуточного гнева отца. Не мог. Выше его сил. Ну, а эти воспитаны так, что человек может быть ниже козленка. Подумаешь — зэк, враг народа. Стреляй, и всё.

Это тянется с очень давних времен. Христос для толпы тоже был нелюдь. Люди — это те, которые правильные, те, которые, как все, те, которые могут гордиться своей правильностью.

Есть в Евангелии знаменитая страница о Христе и грешнице. Грешница и вправду согрешила. И по закону ее следует побить камнями. Христос много раз говорил, что Он пришел не нарушить, а исполнить закон. Он и не нарушает. Он только просит этих вполне довольных собой людей обернуться на себя. Прежде чем судить другого, сумей разобраться в себе. Только и всего.

Думаю, что вот такое мышление необходимо нам. Как его назвать? Новым или очень старым, но за 2000 лет так и не усвоенным, не знаю…

Вот уж чего не привыкли советские люди, так это разбираться в себе и судить себя. Куда там! Мы самые правильные, самые лучшие.

Начальник конвоя, только что ударивший старого священника так, что сбил его с ног, спрашивает Шаламова, вступившегося за старика:

— Ты в Бога веруешь?

— Нет, — отвечает Варлам Тихонович.

— Потому что существование ваше опровергает существование Бога.

— Бог есть, — говорит ему начальник конвоя. — Я — твой бог.

И показывает свою полную власть над ним. Так вот и расплодились маленькие боги. Гитлер или Сталин для них великие боги, сами они, слуги великих богов, — маленькие боги. А заключенные — тварь дрожащая. Так, как мыслил Раскольников, герой Достоевского.

В Германии людоедский режим продержался всего двенадцать лет.

И террор был направлен большей частью вовне и в первую очередь на евреев и цыган. Немцы, противящиеся режиму, все-таки физически сохранились и работу по покаянию было кому проводить. Прежде всего это делали немецкие христианские демократы, социал-демократы и, конечно, администрация победителей, контролировавшая процесс.

Вернемся к фильму. Шаламов выбирается с Колымы. В Москве он встречается с женой, с Пастернаком и со своей незнакомой дочерью. Когда оста вил, ей был год. Теперь — восемнадцать.

Приехал он не один — со всеми тенями замученных, со всеми стонами и криками страдальцев. И увидел, что здесь, в мирной жизни, он такой вот — всё помнящий, готовый кричать за всех и от имени всех, — не нужен. Невозможен даже.

Самое страшное, может быть, — встреча с молодежью — со своей дочкой и, позже, с сыном друга-зэка, сыном, который жалеет, что отец его — враг народа — не умер. Собственная дочь не очень понимает, зачем этот неведомый отец к ним приехал. Сама она донельзя чужая, приблатненная.

Жена? Жена хочет одного — чтобы он забыл прошлое и жил, как все люди. И она хватается за слова Пастернака, который советует Шаламову оставить мысли о мести.

Любимый поэт сказал именно это. Так что, забыть все, как Галя? Этого он не может никогда, ни за что. Может быть, все-таки Пастернак и Галя говорят не одно и то же? И великий поэт отличается от обычной запуганной женщины с не слишком большой душой. Женщины, которая сразу после ареста мужа принялась лихорадочно сжигать его рукописи.

Их выхватила из огня другая, сестра ее, понимавшая душу Шаламова и меру его таланта. Но эта другая — Ася — погибла на Колыме. А Галя хочет жить, жить и забыть. С Галей они теперь чужие. Это понятно. А вот Пастернак… Его он не понимает. Во всяком случае, при всем пиетете, согласиться с ним не может.

Варлам Шаламов в Бога не верит. Существование Колымы опровергает для него существование Бога. После Освенцима и Колымы заколебалась вера не только у Шаламова. Возник термин «теология после Освенцима». Вера должна была или рухнуть или измениться. У многих и многих ускользала почва из-под ног. Бога-защитника, который не допустит самого страшного, — не было. Все допустил — от голодомора и повальной коллективизации до Колымы и гитлеровских газовых камер.

Потерял Бога и герой эпопеи Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», замечательный человек по фамилии Иконников. Потерял всякую надежду на опору вовне и вдруг нашел эту опору внутри, увидев простую крестьянку, помогавшую заклятому врагу только потому, что он был ранен и страдал. Может, она и не знала вовсе заповеди о любви к врагам, и о Боге, и об абстракт-ном Добре (с большой буквы, которое ополчалось на другое Добро, то есть другую Идею), но в сердце ее жила безымянная, «безыдейная», подлинная доброта, которую Гроссман назвал «дурацкой добротой». Всякая боль была ее болью. Существование этой «дурацкой» доброты убедило Иконникова в существовании Бога. Она перевернула его душу. Он понял, что есть святыня. Есть то, что не любить невозможно. Бог не внешний судья и Владыка. Бог — это чудо, которое живет внутри человеческого сердца. Он это видел. Спорить с этим было невозможно. За это можно жизнь отдать, что он позже и сделал. Отдал жизнь за ее смысл.

Смотрите так же:  Договор передача отходов

Наверное, то, что было в этой крестьянке, можно увидеть и в Асе, Галиной сестре. Смертельно больная, она вытаскивала из колодца тяжеленные ведра воды. Только такой ценой могла получить клочок бумаги, чтобы написать записку Варламу. А потом разносила эту воду по палате и поила больных женщин, быть может, менее больных, чем она сама. За это ей ничего не давали, только ругали. Но она не могла не помочь больным. И погибла, потому что за лекарство надо было отдаться врачу. Не могла этого. Не могла отдать смысл жизни за жизнь.

Ася — один из самых пронзительных образов, созданных в фильме. Он дан Анной Рудь очень лаконично. Наверное, не все ее и заметили, но те, кто заметил, не забудут.

Теология после Освенцима напоминает книгу Иова. Все друзья Иова, уличавшие страдальца в недостатке веры и призывавшие его, безвинного, к покаянию, все они напоминают теологов до Освенцима, а может быть, и тех книжников и фарисеев, которые точно следовали написанным словам, не пережитым ими, не рожденным в их сердцах.

Они предлагали покаяние самому праведному человеку. И тогда, возмущенный, он проклял их Бога, смотрящего на страдания извне.

Думаю, что таким подлинным человеком, таким праведником был Варлам Шаламов. Когда на склоне лет он спросил молодую женщину, полюбившую его: «Что ты нашла в больном старике?», она ответила: «Вы — настоящий». И этот настоящий человек на вопрос, какую мораль он признает, отвечает, что никакой новой морали нет. Есть десять заповедей. Они остаются для нас незыблемыми. К ним он прибавляет еще одиннадцатую: не учить, не навязывать своего пути другому.

На этом основании некоторые исследователи отрицают неверие Шаламова в Бога. Их можно было бы понять, особенно если вспомнить, что первая из десяти заповедей есть заповедь о любви к Богу. Они уверяют, что и эту заповедь Шаламов чтил, ибо был верен самому глубокому, самому благородному в себе. Всё так. Но все-таки сам Шаламов говорил, что верить в Бога не может. И говорил правду.

Верить в Бога в прежнем традиционном значении этих слов теперь, испытав все нечеловеческие страдания, может быть, и вправду нельзя. Верить в Бога может теперь, после Освенцима и Колымы, только тот, кто узнал Бога, встретился с Ним. «Я не верю в Бога, я знаю Бога», — говорил св. Силуан. А митрополит Антоний хотел бы, чтобы церковь истинная состояла бы из таких вот людей, знающих Бога, встретивших Его. А знать Его можно только изнутри, открыв Его в собственном сердце. В содрогнувшемся сердце, ясно ощутившем, как бьют Бога, как издеваются над Богом, распинают Бога.

Бога, внешнего нам, Бога, отделенного от всех нас, — нет. Отделенное от нас божество, обладающее плотью и распоряжающееся чужой плотью, — это кумир.

Истинно живой Бог — тот, которого невозможно увидеть глазами, — Дух, живущий внутри нас, соединяющий нас в любви, таинственным образом давший нам жизнь и ставший смыслом этой жизни. Этого живого Бога мы бьем, и Он кричит.

Он кричит во всех мучениках, как кричал в Иисусе Христе.

Можно спорить и судиться с Богом, обрекшим мир на такие страдания, можно вернуть Ему билет на всеобщую гармонию, как это хотел сделать Иван Карамазов, а можно почувствовать вдруг, что возвращать билет некому, что ты сам и истец, и ответчик в одном лице. Вне тебя никого нет. А глубоко, глубоко внутри тебя кричит Тот, кого замучили в каждом ребенке, в каждом зэ ке. Теология после Освенцима — это теология после Распятия.

Всемогущество Христа не в том, что Он может сойти с креста, прекратить муку свою, а в том, что Он в силах вынести всю беспредельную муку и остаться живым — совершенно живой душой, в которой не поколебалась ни на миг Любовь к источнику жизни и ко всему живому. Такая душа и есть воскресение и жизнь вечная.

Пастернак говорил в конце своего потрясающего стихотворения, устами Магдалины:

Но пройдут такие трое суток

И столкнут в такую пустоту,

Что за этот страшный промежуток

Я до воскресенья дорасту.

Вот что почувствовала Магдалина: душа может ожить даже после такой страшнейшей потери, после такого предельного страдания. И не мстить надо, а надо дорасти до воскресения — вот чего хотел Пастернак.

Библейский Иов, как и колымский, был во всем прав, был праведен. Но пока от отделен от Бога, он сам бесконечно болен и нуждается в исцелении. Кто может исцелить его? Тот, кто не бросит камень в его неверие, в его срывы, в его ожесточившуюся душу.

Портреты Шаламова, данные в конце фильма, поражают. Его лицо заставляет замереть сердце. И мне вспомнился вдруг портрет Настасьи Филипповны, увиденный князем Мышкиным. Князь был потрясен великой внутренней красотой этого лица, запечатлевшего бесконечно много страдания. Он был готов, как рыцарь, служить Настасье Филипповне. Только один вопрос с болью возник в нем: «Вот только добра ли она? Ах, кабы добра!»

Когда я вижу удивительное по своей подлинности лицо Варлама Тихоновича, у меня вырывается вопрос: «А вот только открыт ли он! Ах, кабы открыт!»

Это замкнутое лицо. Замкнутое в своем нечеловеческом страдании.

Повторяю: никто не вправе требовать от него забвения, никто не вправе бросить в него камень. Но помочь ему может только тот, кто прошел страдание, равное его страданию, и при этом сохранил всю Любовь цельной и нетронутой. Есть рассказ о Рамакришне, к которому пришел отец, потерявший единственного двадцатилетнего сына. Рамакришна всплеснул руками и зарыдал. Он рыдал вместе с отцом, потерявшим сына, три дня. А к исходу третьего дня запел гимн. И отец запел вместе с ним.

Что такое гимн, сохранившийся в глубине беспредельного страдания? Это может сказать другой страдалец, прошедший гитлеровский лагерь смерти и погибший там. Его молитву нашли в архивах немецкого концентрационного лагеря. Эту молитву еврейского праведника часто приводит митрополит Антоний Сурожский. Он не видит в ней никакого отличия от самой глубочайшей христианской молитвы:

Мир всем людям злой воли! Да престанет всякая месть, всякий призыв к наказанию и возмездию. Преступления переполнили чашу, человеческий разум не в силах больше вместить их. Неисчислимы сонмы мучеников… Поэтому не возлагай их страдания на весы Твоей справедливости, Господи, не обращай их против их мучителей грозным обвинением, чтобы взыскать с них страшную расплату. Воздай им иначе! Положи на весы в защиту палачей, доносчиков, предателей и всех людей злой воли — мужество, духовную силу мучимых, их смирение, их высокое благородство, их постоянную внутреннюю борьбу и непобедимую надежду, осушавшую слезы, их любовь, их истерзанные, разбитые сердца, оставшиеся непреклонными и верными перед лицом самой смерти, даже в моменты предельной слабости… Положи все это, Господи, перед Твоими очами в прощение грехов, как выкуп ради торжества праведности, прими во внимание добро, а не зло!

И пусть мы останемся в памяти наших врагов не как их жертвы, не как жуткий кошмар, не как неотступно преследующие их призраки, но как помощники в борьбе за искоренение разгула их преступных страстей. Ничего большего мы не хотим от них. А когда все это кончится, даруй нам жизнь среди людей, и да возвратится на нашу исстрадавшуюся землю мир — мир людям доброй воли и всем остальным.

Это найдено в архивах немецкого концентрационного лагеря и опубликовано в «Зюддойче цайтунг».

На этом можно было бы и закончить. Но мне очень хочется вернуться к началу. Вернуться в тот мир, из которого вышел Варлам Шаламов — этот Иов XX века. Начало века. Обычный мир, который предшествовал аду.

И люди, жившие в нем, хотели искоренить зло. Мир этот, кажущийся в ретроспективе спокойным, уютным и теплым, как само детство, был тоже населен страстями и идеями окончательного искоренения зла, беспощадной борьбы со злыми и порочными.

Очень честный, но очень строгий, суровый отец, священник-рационалист, мечтал о создании нового демократического режима (хотя сам был достаточно деспотичен в своей семье. Не оглядываясь ли на отца своего придумал Варлам Тихонович свою одиннадцатую заповедь — не учить никого, уважать правду другого и его выбор?).

Перед отцом трепетали домашние. Это он велел девятилетнему Варламу собственноручно зарезать козленка в день своего ангела. Воспитывал в сыне суровость и беспрекословное послушание. А мать — сама мягкость, само тепло, сплошное сердце, обнимающее и живых, и мертвых детей своих, и своего все потерявшего ослепшего мужа. Она рассказывает Варламу, приехавшему домой после первого ареста, о братьях и сестрах. Они все разъехались по разным городам, хотя в ее сердце все собраны. А вот одного из них можно навестить. Он близко.

«Пойдем, пойдем, Сереженька будет очень рад», — говорит она, отправляясь с младшим сыном и слепым мужем на могилу старшего… В этой душе и вправду жив мертвый. Это не фантазия, это бесконечная глубина любви, которая осязает духовную реальность, — то, о чем другие могут только рассуждать и воображать.

И говорит она на могиле удивительные слова о том, что никакого такого воскресения, обещанного в Писании, не будет, а просто все так истончатся, что почувствуют то, что всегда есть, а еще не видно. Муж резко отрицает это. А Варламу нравится то, что говорит мама. Прощание со стариками, их последнее свидание с младшим сыном — одно из самых пронзительных мест фильма.

И что бы ни говорилось в дневниках Шаламова об отношении к отцу, режиссер проявил великий такт, оставив все это за кадром и показав только разоренную заколоченную церковь и слепого отца, отдающего послед нее, что у него есть, — золотой крест, чтобы было чем накормить приехавшего сына. Он не только отдает этот крест — он сам раскалывает его на куски (принимают чистое золото на вес). Он уже не заставляет никого другого делать это — уже не воспитывает суровость ни в сыне, ни в кроткой своей жене. Он, священник, сам разрубает крест, говоря, что «Бог не в этом».

И на какие-то часы восстанавливается уютный стол с горячей едой. Последний птенец вылетает из гнезда, которое очень скоро совсем перестанет существовать.

Но ведь когда-нибудь души истончатся так, что все почувствуют всех, и это будет значить, что мертвые встали. Невероятно, но фильм сделал для этого все, что можно было сделать.

«Завещание Ленина (Варлам Шаламов)». По мотивам произведений Варлама Шаламова. Авторы сценария Юрий Арабов, Олег Сироткин. Режиссер Николай Досталь. Оператор Алишер Хамидходжаев. Художник Алим Матвейчук. Композитор Владимир Мартынов. Звукорежиссер Александр Фокин. В ролях: Владимир Капустин, Александр Трофимов, Игорь Класс, Елена Лядова, Ирина Муравьева, Тимофей Трибунцев, Инга Стрелкова, Анна Рудь, Елена Руфанова и другие. Кинокомпания «МакДос», киностудия «Эталон-фильм». Россия. 2007

Другие публикации:

  • Какие льготы положены инвалиду детства 3 группы Какие льготы положены инвалидам с детства? Понятие «инвалид с детства» используется не для определения особой категории инвалидов, а для указания на причину инвалидности. Как правило, при установлении льгот и мер социальной поддержки (например, размера […]
  • Штраф за навязывание дополнительных услуг по осаго Штрафы за необоснованный отказ в заключении договоров ОСАГО могут возрасти Группа депутатов Госдумы во главе с Сергеем Мироновым внесла в нижнюю палату парламента законопроект, которым планируется увеличить размер административных штрафов для юрлиц за […]
  • Заявление на перенос графика рабочего времени образец Заявление на изменение графика рабочего времени - образец Заявление на изменение графика рабочего времени - образец может быть утвержден локальными актами предприятия. О том, как правильно составить документ, расскажем в статье. Как изменить график рабочего […]
  • Возврат денежных средств покупателю указывать ндс О вычете "авансового" НДС при возврате предоплаты покупателю (Зайцева С.Н.) Дата размещения статьи: 17.01.2016 Как заполнить книгу покупок при возврате аванса? Не так давно специалисты Минфина дали свои разъяснения на этот счет. Обращая внимание на их […]
  • Приказ 66н бухгалтерская отчетность Приказ Минфина России от 02.07.2010 N 66н (ред. от 04.12.2012) Приказ Минфина России от 02.07.2010 N 66н редакция от 04.12.2012 "О формах бухгалтерской отчетности организаций". Зарегистрирован в Минюсте России 02.08.2010 N 18023. Опубликован в издании […]
  • Сколько сбербанк рассматривает документы на квартиру Порядок действий при оформлении ипотеки Со Сбером не получится? Ха-ха. Купили 3 недели назад квартиру, взяв кредит у Сбера. Правда, покупали новостройку. Что, кстати, сейчас намного сложнее сделать через ипотеку. Со вторичкой они вообще легко и просто […]

Вам также может понравиться